Я хорошо помню, как сидела рядом со своим «ленивым» первоклассником и говорила:
— Ты просто плохо стараешься. Ты можешь лучше. Я точно знаю. Ты у меня очень умный, сообразительный мальчик.
Я ведь тоже училась в школе и была уверена в каждом своём слове. Проговаривала эмоционально и с нажимом:
— Письмо — это просто навык. Если не получается, надо повторить ещё раз. Два, три, десять или сто раз.
И мы исписывали десятки тетрадей. Переписывали тексты, писали под диктовку, снова списывали. Я сидела рядом, контролировала каждую букву, всевозможными способами помогала. Проговаривала:
— Сейчас веди сюда. Теперь соединение. Теперь такая буква.
Но как только я отвлекалась или ребёнок оказывался в школе, в самых частотных словах — «классная работа», «домашняя работа» — он делал не одну, не две, а три или четыре ошибки. Почерк опять становился очень крупным, совершенно неравномерным. Буквы скакали. Полей он словно не замечал. Мог не сделать красную строку, совершенно проигнорировать поле справа. Одно и то же слово в течение одной работы мог написать с разными ошибками. Какие он делал ошибки — это просто фантастика.
Но главное: то письмо, которое получалось, когда я буквально вела его руку своей рукой или непрерывно руководила каждым движением, никак не автоматизировалось. Он сидел, плакал. Я тоже плакала. Мы оба страдали. Это занимало невозможное количество времени. После уроков, в выходные, в праздники — мы всё время что-нибудь дописывали и переписывали. Но ничего не улучшалось.
А до этого было то же самое с чтением
Мы читали. Сражались за каждую букву, за каждую запятую. К первому классу он уже умел читать: за большой конструктор Lego мы прочитали книжку. Я пообещала, что, как только он её прочитает, куплю конструктор, о котором он давно мечтал.
Книжку прочитали. Но навык не автоматизировался.
И я замечала: с таким же трудом, как длинные слова, он читает и короткие. Даже предлоги. Казалось бы, что там читать? А усилий столько же. И ошибки в них тоже были.
С этого начинался мой путь как дефектолога
В какой-то момент мне сказали:
— У твоего ребёнка, скорее всего, дислексия. Почитай, узнай, посмотри, поизучай.
Я не могла с этим согласиться.
— Какая дислексия? Вы слышали, как он разговаривает? У него такая образная, такая богатая устная речь! Не все учёные так разговаривают!
Это я говорила, работая в то время в академическом институте.
Но когда начала вникать в то, что такое дислексия, я поняла: да, я тоже дислексик. И у меня тоже дисграфия.
Я вспомнила себя
Я вспомнила, как сама со всем этим справлялась. Интуитивно подбирала упражнения, как-то себя настраивала, делала два дела одновременно. Было много каких-то странных приёмов, до которых я дошла сама. Тогда я просто не знала, что именно делаю и почему это мне помогает.
Вспомнила и другое.
Первые три класса я постоянно была на больничном с головной болью. Дома оставалась одна: родители работали, сидеть со школьником на больничном им никто не давал. И вот я дома. Одна. А голова уже не болит. И я думаю: значит, я симулянтка? Очень переживала на эту тему.
Сейчас я смотрю на это иначе. Думаю о том, сколько сил у меня уходило на преодоление учебных трудностей. О напряжении в классе, где была учительница, которой я боялась. Как только я оказывалась дома, выходила из этой ситуации, головная боль проходила. Тогда я воспринимала это как доказательство того, что со мной что-то не так: ведь утром-то болело, а теперь не болит.
Я прорыдала целый вечер — и с головой окунулась в учёбу
В общем, я вспомнила весь этот свой путь. Посмотрела на то, что происходит с моим ребёнком. Прорыдала целый вечер — и с головой окунулась в учёбу.
У меня был просто вертикальный старт в профессии. Я училась сразу всему, до чего могла дотянуться: на зарубежных ресурсах, на наших образовательных платформах. Потом окончила магистратуру. Мне нужно было разобраться. Понять, что происходит с моим сыном, что происходило со мной и как с этим работать.
Для чего я рассказываю это родителям?
Если кто-нибудь узнал себя в этом рассказе, пожалуйста, сделайте вывод сейчас. Не заходите дальше по этому пути, где вы оба плачете над тетрадью, а завтра снова садитесь за неё с надеждой: может быть, надо ещё раз? Ещё десять раз? Сто?
Обратитесь к специалисту. Разберитесь, почему ребёнку так трудно.
Я ведь тоже была уверена, что он может. Что надо просто лучше стараться. Я точно знала.
Елена Куклина, дефектолог
